Исповедь. Мои воспоминания Л. Н. БЕЛАЯ                             страницы 1  2  3
 

Кроме построек мне запомнился дедушкин сад, большой по занимаемой площади и большой ростом. Время шло, подросла и я. Дедушка приехал в станицу по делам весной, когда цвели сады. На обратном пути забрал меня на свою усадьбу. Мне тогда казалось, что я попала в райский уголок. Деревья стояли все в цвету, словно накрыты белым покрывалом, росли строгими рядами, стволы побелены, каждое дерево обкопано, а земля между рядами вспахана культиватором. По центральной Мой дедушка очень любил свой сад, а особенно цветы, и всегда ими любовался. В конце сада на свободном месте — ухоженный виноградник. На казаков началось гонение. Казачью форму мало кто носил, а то и совсем она была уничтожена. У моего отца формы казачьей уже не было. Дедушка очень любил казачью форму и, как мог, сохранял ее, за что впоследствии пострадал. Был какой то семейный праздник. Собрались все его сыновья с женами и детьми. Все попросили дедушку надеть казачью форму. Он ушел из хаты, и долго его не было. Пока накрывали столы, дедушка возвратился в казачьей форме. Это было что то особенное. Черкеска из черного фабричного сукна, бешмет, башлык, сапоги, папаха, ремень узенький и разные на нем украшения. Таким я его запомнила на всю свою жизнь. Да не только я, а вся его родня видела его в казачьей форме последний раз. Как развивались события дальше, я расскажу позже, а теперь возвращусь немножко назад. Когда дядя привез меня на дедушкину усадьбу и я встретилась со своей новой мамой, братом и папой, мы все некоторое время жили в усадьбе дедушки. Усадьба отца располагалась недалеко от дедушкиной усадьбы, но хата была не достроена. Поэтому родители решили ехать в станицу Мингрельскую и зимовать в своей хате. До станицы было 25 километров, зима, снег и холод. Отец запряг лошадей в сани, набитые сеном, в сене выбрал углубление, как большое гнездо, поверх одежды завернул меня теплым одеялом и посадил в гнездо, мама надела большой кожух, села в сани, а потом посадила себе на руки брата и завернула его кожухом. Последним сел отец, а мама сказала: «Ну, с Богом, дети» — и перекрестилась. Лошади тронулись. Мне казалось, ехали мы долго, сгущались сумерки, и мороз, который обжигал, словно раскаленное железо, встретил нас на дороге. Закончился день, и закончилось наше путешествие, лошади въехали в станицу, а потом встретил нас наш двор и наша хата. Здравствуй, наша новая жизнь! Звали мою новую маму — Мария Ивановна. В детстве жила мама в большой многодетной семье. В то далекое время семьи были большие в каждом дворе, только делились на бедных и богатых. Семья у мамы была бедной. Грамоте своих детей учили только богатые казаки и оседлые и богатые иногородние. Среднего достатка — учили больше мальчиков, им надо было служить в армии и уметь читать и писать. Мальчики учились в церковно-приходской школе год или два. Девочек почти никто не учил. Выйти замуж, рожать детей и вести хозяйство — грамота не нужна. Была бы верная подруга и добродетельная мать. Замуж девочек отдавали шестнадцати лет. Мою маму с десяти лет отдали в богатую казачью семью в няньки. Ее задача была смотреть за маленьким ребенком. Кормить, гулять с ним, укладывать спать. Мать ребенка не всегда ездила в поле, ей работы хватало дома. Пекла хлеб, готовила обед, чтобы достойно вечером встретить работающих в поле. Стирала всем белье и смотрела за домашним хозяйством. Так что нянька такой семье всегда была нужна. Эту маленькую няньку бесплатно кормили и покупали ситец на платье и башмаки. В воскресенье нянька ходила к родителям. В то далекое время в воскресенье не работали, считалось большим грехом. Когда маме исполнилось 12 лет, она уже работала в поле со взрослыми. В те годы многие хозяйства занимались табаководством. Табаководство считалось престижным. Табак давал хороший доход. И когда приходило время высаживать рассаду табака в грунт, создавались бригады. На земле делались борозды. Первым, рядом с бороздой,шел мужчина с лейкой с водой в одной руке и чивием в другой руке (чивий — это пестик, выстроганный из круглой ветки, длиной сантиметров 50–60. Один конец остро заточен, а на втором конце прибивалась ручка, чтобы удобно брать рукой и нажимать в землю). Мужчина чивием на определенном расстоянии бил ямки, поливал водой. Следом шла раскидальщица рассады, а потом уже сажальщица рассады в грунт. Весь процесс выращивания и уборки табака исполнялся вручную. Машин не знали. Так как моя мама была очень быстрая по натуре, то и работала она раскидальщицей рассады табака в ямочки. И так целый день, согнувшись, она быстро успевала выполнять свою работу. В 15 лет она умело вела домашнее хозяйство. Самым трудным делом и кропотливым для женщины считалось печь хлеб. В 16 лет маму выдали замуж. После венчания пришли в дом жениха (мужа), где ожидал обыкновенный обед с родными и самыми близкими друзьями, и на том закончилась свадьба. Утром рано поднялись, муж мамы ушел работать к своему хозяину, а мама к своему. Пришло время, ее муж ушел в солдаты и погиб в гражданскую войну. Солдаткой мама жила 16 лет. Все эти годы она работала у богатых казаков и помещиков. Работы выполняла всякие, работала в поле, была домработницей на хозяйских харчах. За работу хозяин платил 5 копеек в день. Так моя вторая мама жила и работала, пока не вышла замуж за моего отца. Своих детей она никогда не имела. Сейчас я сама мама, бабушка и ее считаю мужественной женщиной. Идти на чужих детей, надо иметь большую силу воли. Мама ее имела. Живя с моим отцом, на производстве мама не работала, а вела домашнее хозяйство и растила нас с братом. Хозяйство она вела умеючи и с любовью. Все спорилось в ее руках. Папин отец подарил нам телочку, со временем она стала коровой. Были свинья, гуси и куры и большой огород. Все хозяйство требовало к себе большого внимания. Благодаря труду и умению моей мамы пища в доме была своя и обильная. Так как мой брат Володя был совсем маленьким (ему было около двух лет), он быстро привязался к маме, а она к нему. Все свое внимание и заботу мама уделяла брату. Я, как старшая, была на втором плане и «мальчик на побегушках»: подай, принеси. Материнского чувства у нее не было, ласковой она не была, а была привязанность и привычка. Время шло, и брат стал взрослым и военным офицером. Каждый год приезжал в отпуск с семьей. Когда возвращался с отпуска, со всеми прощался, мама обязательно совала деньги ему в карман для него лично, и чтобы никто не видел. Возвращаюсь к своему детству. Мне казалось, я маму раздражала. Меня можно было наказать, отхлестать хворостиной за непослушание, лишить леденца или поставить в угол до тех пор, пока не попрошу прощения. Отцу жаловаться нельзя, мама считала себя правой. Отец в наши дела не вмешивался, да и дома редко бывал. Выполнял всякие казацкие поручения (дежурил в казачьем правлении, возил почту на вокзал, возил дрова из лесу в правление). Светлая память сохранилась у меня о нем. Никогда на меня не кричал и физически не наказывал. Утром мама с постели поднималась с петухами и поднимала меня, говорила: «В постели утром нельзя долго нежиться — эта нежность развивает лень». Или: «Вставай, а то все свое счастье проспишь». Давала мне задания: умыться, помолиться Богу, протереть влажной тряпкой пол, протереть подоконники и полить в горшочках цветы. Сама уходила на базар или управлялась по хозяйству. Так рано мама начала приучать меня к труду. Весной отец нас всех вывозил на усадьбу, жили там во времянке. Забирали туда все хозяйство: корову, свинью, птицу. Там заданий для меня было больше. Родители уходили обрабатывать свои поля, а я смотрела за братом, следила, чтобы у птицы в кормушке всегда была свежая и чистая вода. Самым трудным заданием было смотреть за маленькими цыплятами. Курица мать уводила своих цыпляток дальше от жилья на свежую травку. Коршун тоже не зевал. Расправлял крылья, камнем падал вниз, хватал когтями цыпленка и был таков. Меня мама крепко наказывала, называла дармоедкой, а то и вовсе не замечала. Кроме наказаний, мне очень было жалко цыпленка, ведь коршун хватал его живым и рвал своим клювом цыпленочка тоже живым. После всех событий я не могла долго уснуть, вспоминала свою родненькую мамочку и горько плакала. Приходила осень, и все полевые работы заканчивались, мы опять зимовать переезжали в станицу Мингрельскую в свою хату. Много было всяких событий, но одно событие моя детская память сохранила надолго. Событие это — бабий бунт. Вышло постановление партии и правительства: после сбора урожая лишний хлеб сдать государству. Но местные власти выслуживались во все времена перед вышестоящими руководителями. У власти были пролетарии, беднота, которая работала когда то на богатых казаков и помещиков.  Новая власть проверяла все дворы и отбирала насильно не только излишки зерна, а подчистую. Не обращала внимания новая власть на то, что в семьях было много детей, а отбирала зерно до последнего зернышка. Отобранное зерно свозили в общие амбары и закрывали, и охраняли. Началась голодовка, умирали дети, старики. Женщины не выдержали и пошли громить амбары и забирать зерно. Местные власти ничего не могли сделать и вызвали карательный отряд. Женщины не сдавались. Тогда карательный отряд сел на лошадей и начал разгонять хлыстами и шомполами. Женщины не сдавались. Тогда карательный отряд начал стрелять в воздух. Женщины дрогнули и начали убегать, а за ними на лошадях скакал карательный отряд и стрелял выше голов. Женщин заводил арестовали, а остальных разогнали. Я подросла и больше стала понимать. Напротив нашего двора по другую сторону улицы жила бабушка, она уважала меня, часто угощала гостинцами. Защищала меня, иногда маме делала замечание: «Физически детей наказывать грешно». Мама ей отвечала: «За битого двух небитых дают, да никто не берет». Эта бабушка часто ходила в церковь и однажды взяла меня с собой. Она учила меня, как надо вести себя в церкви, баловаться нельзя, а только слушать, как идет служба, и молиться. И вот мы зашли в церковь. Перед моими глазами открылся новый мир. Действительно, это было святое место, райский уголок, где обо всем забываешь. Я не умела молиться и тупо смотрела на иконы, на горевшие свечи, на вышитый крест ризы на спине священника, на иконостас, на убранство церкви и ничего не понимала. Потом родители разрешили мне самой ходить в церковь. Ходить в церковь мне казалось большим подвигом. Я подходила к свечному ящику, брала свечи у церковного старосты и ставила их, куда показывал староста. Я наблюдала, как выходил священник в ризе, и начиналась церковная служба. Я вслушивалась в каждое слово молитвы, хотя мало что понимала, и крестилась, когда крестился священник, и все это было велико и свято в моих глазах. Другого развлечения не было. О радио ничего не знали, не было электрического света. Привлекала только церковь. Я не пропускала ни одного праздника и стояла в церкви впереди всех. Мне очень нравилось смотреть свадьбы. Нравился сам процесс венчания. Это было что-то святое, величавое, торжественное, радостное и печальное, что бывает один раз в жизни. Бывало, венчались несколько пар сразу. Седовласый священник одет в праздничную ризу, вид у него был торжественный и радостный. После венчания священник поздравлял молодых с законным браком, говорил хорошие пожелания. Церковный хор пел: «Многая лета, многая лета». Да так пел, что казалось, вот вот вылетят стекла из окон. А еще мне запомнился колокольный звон нашей церкви. Звон праздничный, звон торжественный, звон печальный (когда отпевали умершего). Очень часто колокол звонил в зимнее ночное время, для тех, кто в пути.

страницы 1  2  3

Сайт управляется системой uWebЯндекс.Метрика
 Мингрельский вестник © 2011 - 2018   Сайт частная собственость. Публикуемая информация независима от политических предпочтений администрации.  Контакты: 8(952)812-66-50;  Email: mingrelskaya.kuban@yandex.ru