Исповедь.Мои воспоминания Л. Н. БЕЛАЯ                                     страницы 1  2  3

Давно отцвела моя молодость. С 1943 года я живу в г. Краснодаре. Давно выросли мои любимые дети, получили образование и ушли на свои хлеба. Мои ростки отпочковались, отделились от меня и всеми своими корешками приросли к чужому для меня дереву. Я впервые почувствовала, как уходят дети, опьяненные своим счастьем, своими надеждами, оставляя тебя одну. Больно, но я не плачу. Таков закон природы. Правда, ты можешь погреться у их счастья, как греются у чужого костра, но этого тепла хватит не надолго. Ты остаешься одна и как бы уходишь в прошлое. Становишься не нужной и одинокой. Такова жизнь. Так почему все чаще возвращаешься мыслями к своему детству, к станице Мингрельской Абинского района Краснодарского края, в которой родилась? Наверное, потому, что там похоронены мои родители, мои бабушка и дедушка. Их давно нет, но они были на протяжении многих лет, а теперь остались могилы, от которых остались свет и тепло, как от очень далекой звезды. Мне помогает жить память о них и о своем далеком детстве, о котором часто вспоминаю. А какое оно было, детство? Трудно сказать. Я помню себя примерно с пяти лет. У многих детство было хорошим, а мое детство судьба обстреляла так, что в памяти остались одни слезы, унижения и оскорбления. Рано пришлось познать взрослую жизнь. Когда исполнилось мне 5 лет, а моему брату 6 месяцев, умерла наша родная мамочка. Смерть жестокая, черная, безжалостная забрала нашу мамочку в мир иной, а нас оставила горевать на этом свете. Маме стало плохо ночью, отец позвал соседей, а сам запряг лошадей и поехал за доктором. Доктор, если можно ее назвать доктором, отказалась ехать ночью к больной. А когда папа рано утром привез ее, то маме она была не нужна. Мамочка скончалась. Отец остался с двумя малолетними детьми. По казацким обычаям отцу нельзя было жениться второй раз, пока у умершей жены не остынут ноги. Пока у мамочки «застывали ноги», много горя испил наш отец. Надо было пахать, сеять хлеб. В то время жили тем, что вырастят на своей земле, других доходов не имели. С отцовой стороны никто отцу не протянул руку помощи. Казалось бы, бабушка должна была пожалеть своего сына и взять нас к себе, но этого не случилось. Почему? Я так и до сих пор не знаю. Нашу мамочку звали Мария Яковлевна. У нее были сестры. Одна сестра к этому времени была вдовой — муж погиб в гражданскую войну, а ей оставил четверых детей. Другая сестра была богатая женщина — торговала в своем магазине, детей своих у нее не было. Звали ее Агриппина Яковлевна (для меня она была тетя Груня), очень красивая женщина и очень похожа на мою мамочку. Она вышла замуж за богатого казака, который жил в богатой казачьей станице Уманской. Тетя Груня и дядя Сева Ставицкие взяли меня к себе. Дом у них был красивый, многокомнатный. Меня поселили в комнате, где спала бабушка, мама дяди Сени. Сколько я у них жила — не помню. Моя память сохранила: когда я просыпалась утром, возле моей кровати на тумбочке стояла красивая тарелочка, а на ней лежали ириски. Сейчас я уже в преклонном возрасте, а ириски помню до сих пор как доброе отношение тети и дяди, которое они выражали к сироте. Еще помню новые платья, которые тетя шила для меня к большим праздникам. Хорошо помню, как тетя и дядя ходили в цирк и меня брали с собой. Часто вспоминала о маленьком брате, об отце. Как они жили, я не знала. Я очень скучала о них, а когда вспоминала о маме, то тихо плакала под одеялом. Дом у дяди Сени был очень красивый, с большой верандой. С веранды выходили на крыльцо. Крыльцо крепилось на колоннах. Вот я и придумала себе забаву: одна колонна была — отец, другая — Пимен, папин брат, который часто покупал мне конфеты. Третья колонна была названа именем моего маленького брата — Володя. Когда меня отпускали погулять, я выходила на крыльцо, по очереди всех обнимала, здоровалась и спрашивала отца, когда он заберет меня домой. Наконец пришел долгожданный день: приехал за мной мой дядя Пимен Митрофанович. Тетя и дядя проводили меня к подъезду, я распрощалась с ними и больше никогда не видела. Говорили, что их раскулачили и выслали — там они и умерли. Ехали поездом. Всю дорогу дядя Пимен подготавливал меня к встрече с новой мамой. Новую маму звали Мария Ивановна, дядя сказал, что она красивая, добрая и очень ждет меня. На вокзале встречал нас папа. Он вы? ехал встречать нас лошадьми, запряженными в сани. Зима была холодная, и выпало много снега. Папа взял меня на руки, прижимал к себе, целовал, а по щекам текли слезы. В санях было много сена. На сене папа расстелил одеяло, посадил меня и плотно завернул кожухом (кожух — дубленка грубой выработки, надевали его зимой, когда ехали в дорогу). Кожух, как шуба, длинный и теплый. Приехали мы к дедушке на усадьбу (дедушка по отцу). Папа взял меня из саней на руки, а навстречу нам шла женщина. Когда она подошла ближе и остановилась, папа сказал: «Это твоя новая мама». Моя новая мама поцеловала меня, взяла за руку и повела в хату. Когда моя новая мама привела меня в хату, там было много людей. Кто они были и кем мне доводились — не помню. Ко мне подошла пожилая женщина (это была моя новая бабушка). Она прижимала меня к себе, гладила по голове и плакала. Так началась моя жизнь с новой мамой. У моего дедушки семья была большая — шесть сыновей: Николай (мой папа), Григорий, Петр, Иван, Яков и Пимен. Две дочери: Екатерина и Лидия. Мой папа — самый старший в семье. Папа и три брата — Григорий, Петр, Иван — были женаты и имели большие семьи, жили отдельно от дедушки. Но наделы земли были недалеко от дедушкиной усадьбы. Дедушка мой был казак среднего сословия, жил только в усадьбе, а в станице Мингрельской дома не было. Жилье напоминало длинный прямоугольник и состояло из двух хат: «мала хата», или кухня, и «вылыка хата», или чистая половина. В «малой хате» стояла русская печь, в которой бабушка пекла хлеб и красивые, большие, вкусные пироги. Между стенкой и печью стояла большая деревянная кровать, на которой спали дедушка и бабушка. На другой стенке были два окна, а под окнами стояла длинная лавка (называли ее диван). Впереди дивана стоял стол, покрытый клеенкой. В углу второй и третьей стенок были прибиты несколько икон, а к иконе крепилась лампадка, которую зажигали в праздничные дни. Понад третьей стеной стоял кованый сундук. «Малу хату» с «вылыкой хатой» соединяли сенцы. «Вылыка хата» была как святое место. Выбелена, вымыта и напоминала собой первый выпавший снег. В углу прибиты много икон, этот угол назывался святым. Под иконами стоял столик угольник, накрытый красивой салфеткой. На этом столике лежали церковные книги (библия, евангелия) и стоял очень красивый медный подсвечник. В святом углу хранились документы и ценные бумаги. Так как у бабушки было две дочери, то в «вылыкой хати» стояли две деревянные кровати с постельными принадлежностями, покрытые до самого пола подзорами, а сверху покрывалами. А самым главным украшением кровати были подушки. Наволочки, белые и с прошвами, складывались одна на другую до самого потолка. Стоял комод. В комоде лежала одежда, приготовленная для невесты на будущее. Там лежали юбки, кофты, белье, полотенца. Кофта теплая с большим запахом шилась из дорогой материи и на вате, надевалась в основном в праздничные дни. Спать на кроватях не разрешалось до замужества. Еще в «вылыкой хати» стоял посудный шкаф, а в нем стояла праздничная посуда. Пол был земляной и покрыт красивыми домоткаными дорожками. Стол стоял возле окон и был накрыт светлой скатертью с голубой каймой внизу. В хате были все необходимые вещи для жизни, а ели за низеньким круглым столом, который назывался «сырно». Вокруг сырна садились на маленькие скамеечки. Дедушка ел отдельно от всех и с настоящей белой тарелки, а все остальные ели с глиняных мисок. Кроме хаты во дворе были хозяйственные постройки — сарай для хранения хозяйственного инвентаря (плуги, бороны, косилка, веялка), конюшня, амбар, саж для свиней, скотный двор и колодец. За сараем была еще одна хата, в ней жили дедушкины повзрослевшие сыновья до самой женитьбы. Все постройки укрыты камышом так искусно, на ребрах скатов получились красивые гребни. Вся усадьба была огорожена тоже камышом. Чтобы изгородь казалась ровной, натягивали на колушки веревку, а под веревкой рыли неглубокую канавку. В канавку пучками ставили камыш. Пучок камыша посредине переламывали наискосок и верхушками опускали в канавку. Для устойчивости концы камыша засыпали землей. Получались легкие, красивые и дешевые изгороди.

страницы 1 2 3